История нравственности отражает в себе историю становления сущности человека. Эта сущность есть продукт истории всего человечества так же, как индивидуальное своеобразие личности является продуктом ее биографии. В изображении нравов первобытного общества издавна наметились две противоположные крайности. Одна из них, идущая от Л. А. де Бугенвилля и Ж.-Ж. Руссо, заключается в идеализации доисторического человека. Она — в лице одного из наиболее ревностных своих защитников М. А. Энгельгардта — рисует древнейшее общество преимущественно в розовых и голубых тонах: «…Нормальным состоянием первичных орд первичного человечества был вечный мир». Наши предки третичной эпохи питались почти исключительно растительной пищей, обладали кротким, мягким, незлобивым нравом, им были чужды злость, коварство, жестокость. Близок к этой крайности советский историк В. Ф. Зыбковец, тоже много и с большим энтузиазмом писавший о чистоте нравов в так называемую «дорелигиозную эпоху». Противоположная крайность ведет свое начало от Т. Гоббса и его концепции «войны всех против всех». Ее активно поддерживали социал-дарвинисты и этнографы позитивистской ориентации. По мнению одного из самых ярких выразителей этой позиции французского антрополога Ш. Летурно, «нравственность первобытного человека в начальный момент ее развития стояла много ниже нравственности животных». В палитре этих авторов преобладали самые темные краски. Для животной стадии человечества, считает Летурно, характерно глубокое презрение к человеческой жизни. Как доказательство верности такого образа дикаря он приводит суждение, что неизвестно, кого вспоминает чаще австралийский абориген — свою жену или собаку — после того, как он съел их обоих.